Комментарии

  • Вы главное ночью в лес не ходите. Скоро примут меры.

    Подробнее...

     
  • Благодарю за комментарий! Да, я тоже думала о рогатке, ведь я ...

    Подробнее...

     
  • Детям лучше рогатки сделать :). Но бита тоже подойдет

    Подробнее...

     
  • Две снежинки Владимир Шебзухов читает автор видео ...

    Подробнее...

Город Королев. Двенадцатиэтажная серая башня возле площади. Здесь на предпоследнем этаже Александр Долматов жил со своих семи лет до того, как покинул Россию летом 2012-го.

Выхожу из лифта, на площадке курят трое молодых людей. Одного из них, худощавого, я знаю, это Дима Нечаев, нацбол, житель Королева, друг Долматова. Рядом — блондинка Лера, она живет с Димой и дружила с Сашей, и двоюродный брат покойного — Миша, с потерянным лицом.

Из предбанника слышно копошение, выходит соседка и уезжает на лифте.

— Ой, она же дверь захлопнула, — соображает Дима. — Придется тревожить, — с сожалением говорит он и нажимает на кнопку, отзывающуюся отдаленным бодрым звоном.

Кто-то открывает дверь квартиры, потом решетчатую дверь предбанника. Это немолодая полноватая женщина, Людмила Николаевна, мать Александра Долматова.

Она приглашает на кухню, и вот мы все на кухне, где на холодильнике цветные магнитики-сувениры из разных заграничных городов, и она не плачет, она спокойно, даже охотно говорит, но она очень бледна и то и дело, глядя сквозь меня невидящими глазами, добавляет: «Я же вам рассказывала», и тогда Дима или Миша объясняют: «Нет, не ему. Он не знает».

Александру Долматову было тридцать пять. Он родился в городе Сафоново в Смоленской области. Там до сих пор живет его двоюродный брат, а Александра перевезли в Королев, где он сразу пошел в первый класс. Людмила Николаевна — учительница в музыкальной школе, и ее сестра, мать Миши, учительница в музыкальной школе, оба брата с детства играли на фортепьяно. Отец Саши, инженер, умер пять лет назад, дома, ночью, от сердечного приступа.

— Все у него от бабушки пошло, — говорит Людмила Николаевна. — Мама моя была учительница русского и литературы. Романсы пела, сама стихи писала, он с ней по десять куплетов учил. И вместе рифмовали. Бывало, лягут, он маленький совсем, и она перед сном ему давай: «Окно. Ну-ка!» — а он: «Вино, кино!» «Дверь». Он ей: «Зверь, верь». Так развивала... Он с детства любил историю, литературу, музыку. Я ему говорила: ты же гуманитарий, зачем тебе эта техника?

— Он гуманитарий был, — соглашается Дима. — Начитанный, и изъяснялся всегда витиевато, по-книжному. Некоторых это напрягало, а я привык, мне, наоборот, нравилось. Он крещеный, но сикхами увлекался, их культурой и медитацией. Они добрые, хотя дух у них сильный. В Измайлово ездил, где они тусуются.

После школы Александр поступил в МИРЭА, пошел в аспирантуру («По пять часов на дорогу туда-обратно, утром электричка битком, кости трещат», — говорит мать), а затем устроился в Королеве в корпорацию «Тактическое ракетное вооружение», где стремительно поднялся по служебной лестнице.

— Он никогда не рассказывал про работу, — говорит Дима, и все кивают. — Чем они занимаются, что делают, об этом ни слова. «Изделия». Вот и весь ответ. «Изделия». Только жаловался, что все меньше нормальных кадров и разрушено все. У нас благодарные заказчики — индусы, а мы им поставляем до пятидесяти процентов брака.

— Но он гордился работой, — вставляет Лера. — Помнишь, как его в вытрезвитель забрали?

— А, было! — соглашается Дима. — Его повысили, он тогда от счастья напился и все время повторял: «Мне тридцать лет, а я уже ведущий конструктор!»

— А как он политикой увлекся? — спрашиваю у матери.

— Я нет, я в политику не лезу, — лицо ее становится чуть виноватым. — Это он сам.

— Он с детства за новостями следил, — говорит Миша. — К вечеру все-все новости знает.

— Он к России особенно относился, вот что, — говорит Людмила Николаевна. — Это, наверно, от дедушки, тот его возил под Ельню, на места боев. Видно, от Смоленской земли, от военной темы Саша патриотом стал. Но вы знаете, бабушка еще в детстве заметила: ему всего два годочка, он на полу сидит, кубики собирает, но как по радио — гимн Советского Союза, вскакивает и стоит. И так весь гимн, потом дальше играл. И ведь никто его этому не учил.

— У него с детства кличка была «пионер», — говорит Миша. — У него на всех фотографиях детских вид такой пламенный, голова вверх, подбородок вздернут. Кибальчиш, но в очках, очки со школы. Он очень в детстве любил галстук носить пионерский, иногда даже взрослым дома его надевал и с собой забрал, когда уезжал. Он мне письма из Голландии писал под ником «пионер».

— Вот еще, — добавляет Людмила Николаевна, — только говорить научился, а уже сочинил, ходит, напевает: «Страна Советов, страна партбилетов», — отец смеялся.

— Вы или муж партийные были?

— Да нет, никто у нас не партийный...

Александр пришел в Национал-большевистскую партию в 1999 году, на год позже Дмитрия Нечаева. В 2002 году в Праге нацболы Нечаев и Бахур, проникнув на саммит НАТО, закидали помидорами тогдашнего генсека альянса Робертсона, а вскоре в Королеве нацболы Нечаев и Долматов познакомились, стали дружить и ходить друг к другу в гости. Вместе несколько раз ездили в Минск на парад Победы 9 мая.

— Саша из Минска привез, сейчас... — мать уходит и возвращается с двумя черно-белыми портретами, которые странно смотрятся рядом. — Вот этот из Белоруссии, он там его купил. — В правой у нее портрет Лукашенко. — А этот ему подарил кто-то. Он пришел домой радостный, веселый: «Мама, мне подарили!» — в левой у нее портрет чуть меньшего размера. Академик Сахаров. — Тоже с секретами работал... — говорит она тихо.

— Саша постоянно партийными делами не занимался, так, мало-помалу, — говорит Дима. — И вдруг в последние несколько лет как прорвало. Я-то отошел от дел, а у него прилив активности...

— Больше тридцати приводов за последние годы, — сообщает Лера.

— Да, у него стопка скопилась административок. Он выходил каждое 31-е число на Триумфальную, на пикеты в защиту Таисии Осиповой. И всюду его забирали. Лицо уже знакомое — сразу в автозак. А на работе его замучили, их же извещали про задержания, и каждый раз его вызывали в первый отдел, служба безопасности. Угрожали, уговаривали...

— Зимой только митинги эти начались, ну эти, «за честные выборы», — вступает мать, — утро, приходят: «Откройте, полиция!» И не мужчины, две девушки. Строго начинают: «Вы мать?» — «Мать». — «Житель нашего города был на митинге. Это что такое?» Молчу. Они снова: «Житель нашего города на митинг ходит. Это как так?» Одна спрашивает: «Кто его друзья?» — «Друзей нет. Компьютер — лучший друг. Он за компьютером часами сидит». — «Ага, — она поняла. — Значит, из компьютера узнает, где какой митинг». Они в комнату прошли, компьютер осмотрели, и другая ласково спрашивает: «Если он в Москве сейчас, где может быть?» Я тогда и говорю, чтоб не лезли в душу: «С девушкой кофе пьет. Он к девушке поехал». Сказала им, а то прямо в душу лезут!

— У него девушка была?

— Встречался со Светкой. Недалеко тут живет. Расстались, ей другой нужен был, денежный. Он мне объяснил: «Мам, ей денежный нужен был». Позвонили ей вчера, сообщили. «Понятно». Что ей понятно? Все равно ей...

— Мало таких, кто любить умеет. Мало таких, чтобы огонек внутри жил, — говорит Лера со звонким подъемом в голосе.

— Он жениться хотел, — говорит Миша. — Меня часто спрашивал: «Как так вышло, ты меня младше, а у тебя уже семья?» Приезжал, с дочкой моей возился, ей годик всего, он от нее не отходит, улыбается до ушей.

— Он на выборах парламентских что сделал, — возвращает нас Лера к разговору о политике, — пошел в участковую комиссию и потребовал исключить его из списка избирателей. Потому что не признает эти выборы.

— Да, выборы, — печально тянет мать. — Я, когда выборы прошли, и Путина избрали, решила: ну все, теперь попритихнет. Нет, вот тут-то и началось. В мае, да, в мае... После того, как его там задержали, на Болотной...

— Он был 6-го, — говорит Дима, — а из списка задержанных начали выуживать тех, кто уже попадался раньше и на кого можно повесить беспорядки. На работе стали давить совсем жестко: «Давай увольняйся». Следили за ним, машина по пятам ездила, еще одна у подъезда стояла, выключенный телефон сам собой зажигался...

— Я сначала подумала, с ума сходит, когда мы с ним тут, на кухне, о митингах этих заговорили, а он вдруг: «Тс-с-с», — и палец к губам приложил. Потом идем по улице: «Мам, мне надо уехать». Больше никому не сказал. Я с музыкой в ладах, звуки чувствую, а в те дни звонит кто-нибудь, берешь телефон, говоришь, и звук какой-то не такой, кривой, и эхо... Да, точно, эхо. Только он уехал — приходят. Опять двое. На этот раз мужчины. По домофону они не звонили — значит, чтоб не спугнуть. Как они пришли, я первая спросила: «Вы про митинги?» Один в форме полицейского, другой просто так, коротышка. Никаких удостоверений, никаких бумажек. «Где ваш сын?» — «Дома нет его. Видите, что в стране творится!» Который в форме, тот вроде застеснялся, голову опустил: «Да, мы знаем». Стали они искать, туда-сюда, все осмотрели, в ванную заглянули. У меня ноги ватные, я на кухне, на этот стул опустилась, а они ходят по квартире, шуруют. Ушли, опять вернулись, вроде зонт забыли. Что-то они в это время и забрали...

— Системный блок, — деловито поясняет Дима. — Компьютер весь развороченный стоит. Саша через Украину уезжал. Он языки учил, любил мир смотреть. В Испанию летал, в Амстердам. Так что Голландию выбрал не случайно. Последний раз перед 6 мая вернулся из Германии, из города Любека, где в XVII веке жил Дитрих Букстехуде, — Дима щегольски, без запинки называет композитора, — а Саша последнее время полюбил органную музыку. Вернулся он из этого Любека и не сдал загранпаспорт на работе, как положено. На всякий случай. Как будто предчувствовал, что придется бежать. Но очень этого не хотел: «Хочу жить только в России». И заграницу он не переоценивал, первая книга Лимонова которую он прочел, — «Дисциплинарный санаторий», про Запад. Но все же Саша верил, что там законы работают, и ему помогут. Тем более, перед глазами был другой пример — Солопова, который после «химкинского дела» получил статус беженца именно в Голландии. Когда Саша туда прибыл, его поместили в лагерь беженцев, что-то вроде общежития. Койка, в месяц — сто евро, сам себе готовил. Он по скайпу говорил, что трудно ему — и материально, и без России, а чиновники голландские все время про работу расспрашивают. Он ни в какую. Они и так и сяк, но он молчит. Саша-то надеялся, ему помогут, как невинному человеку, а они...

— Секретики, — мать вздыхает, — какие-то секретики хотели. Я ему говорила: надо тебе в гуманитарии, Саша.

— Мы с ним часто списывались, созванивались, по скайпу тоже общались, — вспоминает Миша. — Он надеялся, что ему дадут убежище, и тогда он сразу в Россию приедет, под защитой. Он весной уже приехать рассчитывал, сильно тосковал. Он говорил: «Я бы бросил все и у тебя поселился. Мне Смоленская область нравится». А сегодня ночью мне звонят, разбудили. Я подумал сначала, что мне снится. Как это? Брат, е-мое, брат с собой покончил. Последний раз он звонил 4-го, бодрый, оптимистичный, а потом пропал, и адвокат не знал, где он.

— А он в тюрьме был при аэропорте, в Роттердаме — это Дима. — Почему в тюрьме? Почему без адвоката? Говорят, ему сказали: готовь вещи, мы тебя депортируем. Он успел эсэмэску написать с неизвестного номера Марине, местной девушке.

— Последний раз он мне 7-го позвонил, но говорил коротенечко и как-то странно, — это мать, — да, да, с неизвестного номера, и сказал, что телефон сломан. И я так поняла, что ему телефон разбили.

— А еще он говорил, что на него начали давить какие-то русские, — это Дима.

— Ты думаешь, фээсбэшники дотянулись до Амстердама?

— Почему нет, если для них это дело государственной важности и есть деньги, чтобы организовать все что надо? Что мешало тому же Окопному из центра «Э» пролететь три часа до Амстердама?

— Он попал между двух огней, — говорит Лера убежденно. — Понимаешь, с Сашкой это самоубийство не вяжется. Он веселый, легкий, он жизнь любил и жить хотел.

— Хотел жить, как сикх, триста лет! — подтверждает Дима.

Людмила Николаевна уходит в соседнюю комнату на звонок телефона, через мгновенье доносится ее громкий отрывистый голос:

— Кто это? Откуда? С работы? Дождались? Лучшего работника потеряли! Что? Кто виноват? Кто? Лимонов? Неправда! Он мне один позвонил. Ни наши власти, ни эти, голландцы, никто не сообщил даже. А Лимонов звонил, я с ним говорила, сразу поняла: порядочный человек.

Она бросает трубку.

Ходим по двухкомнатной квартире. Александр успел сделать ремонт перед отъездом — сам красил, клеил. Книг у него столько, что они в шкафах и в его комнате, и в комнате Людмилы Николаевны. Тома Костомарова и Ключевского, тонкая книжка Хармса...

В комнате у Александра — отдельно стоящие большие музыкальные колонки, топчан, шкафы, фотография ребенком, первоклассником, не по-детски осмысленное лицо, напротив на столе — компьютер, действительно, раскуроченный: валяется несколько деталей, рядом горка учебников по английскому и голландскому, из них торчат тетрадные листочки с записанными карандашом и ручкой иностранными словами. Подхожу к холодному окну, прижимаюсь носом, внизу в движении машин круг, который Александр видел из этого окна бесконечное множество раз.

— Бывало, не выдержу, когда звонит: «И зачем ты уехал? Что ты меня бросил?» Спрашивает: «Хочешь, я вернусь?» — «Нет, что ты, не возвращайся». Никогда не услышать мне его звоночки, — и в этот момент звонят в дверь.

Бодрый переливчатый звон.

Это пришла немолодая женщина. Светлана Петровна работает с Людмилой Николаевной, тоже учитель музыки, чем-то на нее похожа.

— Люда, вот принесла, — она протягивает две таблетки. — Ты же две ночи не спала. Прими, Люда.

Они уходят на кухню, а Дима через мой телефон открывает электронную почту, чтобы получить от амстердамского адвоката скан предсмертной записки Александра Долматова.

Наклоняемся с ним над телефоном, файл грузится, и вот — вчитываемся, повторяя вслух: «Мама, мамулечка! Я ухожу, чтоб не возвращаться предателем, опозорив всех, весь наш род. Так бывает. Выдержи. Я прошу тебя. Я с тобой тот, что был раньше». Дима идет на кухню, зачитывает, и ребята поспешно выходят курить. Стою, смотрю на книжные корешки, слышу сдавленные рыдания матери, повторяющей снова и снова: «Мама, мамулечка...»

А потом, когда ребята возвращаются, перечитывая текст и пальцем скользнув по экрану, обнаруживаю вдруг, что это не все. И мы читаем: «лень и разгильдяйство не дали изучить новые законы», «предал честного человека, предал безопасность Родины», «верьте в Бога», «пусть Миша переезжает к нам», и исповедальные слова о своих слабостях, ничего секретного, можно найти в любом молитвослове в молитвах на сон грядущий, и — наконец — «Если это возможно, отправьте мое тело в Россию».

Людмила Николаевна заходит в комнату.

— Там еще оказались страницы, — говорит Миша, и смотрит в сторону.

Дима что-то зачитывает вслух.

— Можно обнародовать? — спрашиваю.

— Можно, — говорит она. — Пусть все знают, что он был светлым человеком. Он дорожил своим честным именем. Пусть знают. Он был человек чести.

— Он ли это писал? — сомневается Лера. — Смотрите, почерк сбивчив, и ошибки, а он был абсолютно грамотен. Может, он пытался так намекнуть, что его заставили написать. И что значит: «Я с тобой тот же, что был раньше»? И о каких законах он пишет?

— Все равно виноваты те, из-за кого мой брат сбежал, — произносит Миша еле слышно.

— Нет, не он писал, — говорит Людмила Николаевна, и сама оспаривает себя: — Как написал, так написал. Что он пишет? Жизнь была неправильная... Ну, не успел жениться. Да разве в наше время легко жену хорошую найти. Что же с ним сделали такое? Что он там пережил мой сынок? Кто это знает? Никто никогда не узнает...

www.newsland.com

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Для пользователей

   

На сайте

Сейчас 574 гостей на сайте