Город Королев. Двенадцатиэтажная серая башня возле площади. Здесь на предпоследнем этаже Александр Долматов жил со своих семи лет до того, как покинул Россию летом 2012-го.

Выхожу из лифта, на площадке курят трое молодых людей. Одного из них, худощавого, я знаю, это Дима Нечаев, нацбол, житель Королева, друг Долматова. Рядом — блондинка Лера, она живет с Димой и дружила с Сашей, и двоюродный брат покойного — Миша, с потерянным лицом.

Из предбанника слышно копошение, выходит соседка и уезжает на лифте.

— Ой, она же дверь захлопнула, — соображает Дима. — Придется тревожить, — с сожалением говорит он и нажимает на кнопку, отзывающуюся отдаленным бодрым звоном.

Кто-то открывает дверь квартиры, потом решетчатую дверь предбанника. Это немолодая полноватая женщина, Людмила Николаевна, мать Александра Долматова.

Она приглашает на кухню, и вот мы все на кухне, где на холодильнике цветные магнитики-сувениры из разных заграничных городов, и она не плачет, она спокойно, даже охотно говорит, но она очень бледна и то и дело, глядя сквозь меня невидящими глазами, добавляет: «Я же вам рассказывала», и тогда Дима или Миша объясняют: «Нет, не ему. Он не знает».

Александру Долматову было тридцать пять. Он родился в городе Сафоново в Смоленской области. Там до сих пор живет его двоюродный брат, а Александра перевезли в Королев, где он сразу пошел в первый класс. Людмила Николаевна — учительница в музыкальной школе, и ее сестра, мать Миши, учительница в музыкальной школе, оба брата с детства играли на фортепьяно. Отец Саши, инженер, умер пять лет назад, дома, ночью, от сердечного приступа.

— Все у него от бабушки пошло, — говорит Людмила Николаевна. — Мама моя была учительница русского и литературы. Романсы пела, сама стихи писала, он с ней по десять куплетов учил. И вместе рифмовали. Бывало, лягут, он маленький совсем, и она перед сном ему давай: «Окно. Ну-ка!» — а он: «Вино, кино!» «Дверь». Он ей: «Зверь, верь». Так развивала... Он с детства любил историю, литературу, музыку. Я ему говорила: ты же гуманитарий, зачем тебе эта техника?

— Он гуманитарий был, — соглашается Дима. — Начитанный, и изъяснялся всегда витиевато, по-книжному. Некоторых это напрягало, а я привык, мне, наоборот, нравилось. Он крещеный, но сикхами увлекался, их культурой и медитацией. Они добрые, хотя дух у них сильный. В Измайлово ездил, где они тусуются.

После школы Александр поступил в МИРЭА, пошел в аспирантуру («По пять часов на дорогу туда-обратно, утром электричка битком, кости трещат», — говорит мать), а затем устроился в Королеве в корпорацию «Тактическое ракетное вооружение», где стремительно поднялся по служебной лестнице.

— Он никогда не рассказывал про работу, — говорит Дима, и все кивают. — Чем они занимаются, что делают, об этом ни слова. «Изделия». Вот и весь ответ. «Изделия». Только жаловался, что все меньше нормальных кадров и разрушено все. У нас благодарные заказчики — индусы, а мы им поставляем до пятидесяти процентов брака.

— Но он гордился работой, — вставляет Лера. — Помнишь, как его в вытрезвитель забрали?

— А, было! — соглашается Дима. — Его повысили, он тогда от счастья напился и все время повторял: «Мне тридцать лет, а я уже ведущий конструктор!»

— А как он политикой увлекся? — спрашиваю у матери.

— Я нет, я в политику не лезу, — лицо ее становится чуть виноватым. — Это он сам.

— Он с детства за новостями следил, — говорит Миша. — К вечеру все-все новости знает.

— Он к России особенно относился, вот что, — говорит Людмила Николаевна. — Это, наверно, от дедушки, тот его возил под Ельню, на места боев. Видно, от Смоленской земли, от военной темы Саша патриотом стал. Но вы знаете, бабушка еще в детстве заметила: ему всего два годочка, он на полу сидит, кубики собирает, но как по радио — гимн Советского Союза, вскакивает и стоит. И так весь гимн, потом дальше играл. И ведь никто его этому не учил.

— У него с детства кличка была «пионер», — говорит Миша. — У него на всех фотографиях детских вид такой пламенный, голова вверх, подбородок вздернут. Кибальчиш, но в очках, очки со школы. Он очень в детстве любил галстук носить пионерский, иногда даже взрослым дома его надевал и с собой забрал, когда уезжал. Он мне письма из Голландии писал под ником «пионер».

— Вот еще, — добавляет Людмила Николаевна, — только говорить научился, а уже сочинил, ходит, напевает: «Страна Советов, страна партбилетов», — отец смеялся.

— Вы или муж партийные были?

— Да нет, никто у нас не партийный...

Александр пришел в Национал-большевистскую партию в 1999 году, на год позже Дмитрия Нечаева. В 2002 году в Праге нацболы Нечаев и Бахур, проникнув на саммит НАТО, закидали помидорами тогдашнего генсека альянса Робертсона, а вскоре в Королеве нацболы Нечаев и Долматов познакомились, стали дружить и ходить друг к другу в гости. Вместе несколько раз ездили в Минск на парад Победы 9 мая.

— Саша из Минска привез, сейчас... — мать уходит и возвращается с двумя черно-белыми портретами, которые странно смотрятся рядом. — Вот этот из Белоруссии, он там его купил. — В правой у нее портрет Лукашенко. — А этот ему подарил кто-то. Он пришел домой радостный, веселый: «Мама, мне подарили!» — в левой у нее портрет чуть меньшего размера. Академик Сахаров. — Тоже с секретами работал... — говорит она тихо.

— Саша постоянно партийными делами не занимался, так, мало-помалу, — говорит Дима. — И вдруг в последние несколько лет как прорвало. Я-то отошел от дел, а у него прилив активности...

— Больше тридцати приводов за последние годы, — сообщает Лера.

— Да, у него стопка скопилась административок. Он выходил каждое 31-е число на Триумфальную, на пикеты в защиту Таисии Осиповой. И всюду его забирали. Лицо уже знакомое — сразу в автозак. А на работе его замучили, их же извещали про задержания, и каждый раз его вызывали в первый отдел, служба безопасности. Угрожали, уговаривали...

— Зимой только митинги эти начались, ну эти, «за честные выборы», — вступает мать, — утро, приходят: «Откройте, полиция!» И не мужчины, две девушки. Строго начинают: «Вы мать?» — «Мать». — «Житель нашего города был на митинге. Это что такое?» Молчу. Они снова: «Житель нашего города на митинг ходит. Это как так?» Одна спрашивает: «Кто его друзья?» — «Друзей нет. Компьютер — лучший друг. Он за компьютером часами сидит». — «Ага, — она поняла. — Значит, из компьютера узнает, где какой митинг». Они в комнату прошли, компьютер осмотрели, и другая ласково спрашивает: «Если он в Москве сейчас, где может быть?» Я тогда и говорю, чтоб не лезли в душу: «С девушкой кофе пьет. Он к девушке поехал». Сказала им, а то прямо в душу лезут!

— У него девушка была?

— Встречался со Светкой. Недалеко тут живет. Расстались, ей другой нужен был, денежный. Он мне объяснил: «Мам, ей денежный нужен был». Позвонили ей вчера, сообщили. «Понятно». Что ей понятно? Все равно ей...

— Мало таких, кто любить умеет. Мало таких, чтобы огонек внутри жил, — говорит Лера со звонким подъемом в голосе.

— Он жениться хотел, — говорит Миша. — Меня часто спрашивал: «Как так вышло, ты меня младше, а у тебя уже семья?» Приезжал, с дочкой моей возился, ей годик всего, он от нее не отходит, улыбается до ушей.

— Он на выборах парламентских что сделал, — возвращает нас Лера к разговору о политике, — пошел в участковую комиссию и потребовал исключить его из списка избирателей. Потому что не признает эти выборы.

— Да, выборы, — печально тянет мать. — Я, когда выборы прошли, и Путина избрали, решила: ну все, теперь попритихнет. Нет, вот тут-то и началось. В мае, да, в мае... После того, как его там задержали, на Болотной...

— Он был 6-го, — говорит Дима, — а из списка задержанных начали выуживать тех, кто уже попадался раньше и на кого можно повесить беспорядки. На работе стали давить совсем жестко: «Давай увольняйся». Следили за ним, машина по пятам ездила, еще одна у подъезда стояла, выключенный телефон сам собой зажигался...

— Я сначала подумала, с ума сходит, когда мы с ним тут, на кухне, о митингах этих заговорили, а он вдруг: «Тс-с-с», — и палец к губам приложил. Потом идем по улице: «Мам, мне надо уехать». Больше никому не сказал. Я с музыкой в ладах, звуки чувствую, а в те дни звонит кто-нибудь, берешь телефон, говоришь, и звук какой-то не такой, кривой, и эхо... Да, точно, эхо. Только он уехал — приходят. Опять двое. На этот раз мужчины. По домофону они не звонили — значит, чтоб не спугнуть. Как они пришли, я первая спросила: «Вы про митинги?» Один в форме полицейского, другой просто так, коротышка. Никаких удостоверений, никаких бумажек. «Где ваш сын?» — «Дома нет его. Видите, что в стране творится!» Который в форме, тот вроде застеснялся, голову опустил: «Да, мы знаем». Стали они искать, туда-сюда, все осмотрели, в ванную заглянули. У меня ноги ватные, я на кухне, на этот стул опустилась, а они ходят по квартире, шуруют. Ушли, опять вернулись, вроде зонт забыли. Что-то они в это время и забрали...

— Системный блок, — деловито поясняет Дима. — Компьютер весь развороченный стоит. Саша через Украину уезжал. Он языки учил, любил мир смотреть. В Испанию летал, в Амстердам. Так что Голландию выбрал не случайно. Последний раз перед 6 мая вернулся из Германии, из города Любека, где в XVII веке жил Дитрих Букстехуде, — Дима щегольски, без запинки называет композитора, — а Саша последнее время полюбил органную музыку. Вернулся он из этого Любека и не сдал загранпаспорт на работе, как положено. На всякий случай. Как будто предчувствовал, что придется бежать. Но очень этого не хотел: «Хочу жить только в России». И заграницу он не переоценивал, первая книга Лимонова которую он прочел, — «Дисциплинарный санаторий», про Запад. Но все же Саша верил, что там законы работают, и ему помогут. Тем более, перед глазами был другой пример — Солопова, который после «химкинского дела» получил статус беженца именно в Голландии. Когда Саша туда прибыл, его поместили в лагерь беженцев, что-то вроде общежития. Койка, в месяц — сто евро, сам себе готовил. Он по скайпу говорил, что трудно ему — и материально, и без России, а чиновники голландские все время про работу расспрашивают. Он ни в какую. Они и так и сяк, но он молчит. Саша-то надеялся, ему помогут, как невинному человеку, а они...

— Секретики, — мать вздыхает, — какие-то секретики хотели. Я ему говорила: надо тебе в гуманитарии, Саша.

— Мы с ним часто списывались, созванивались, по скайпу тоже общались, — вспоминает Миша. — Он надеялся, что ему дадут убежище, и тогда он сразу в Россию приедет, под защитой. Он весной уже приехать рассчитывал, сильно тосковал. Он говорил: «Я бы бросил все и у тебя поселился. Мне Смоленская область нравится». А сегодня ночью мне звонят, разбудили. Я подумал сначала, что мне снится. Как это? Брат, е-мое, брат с собой покончил. Последний раз он звонил 4-го, бодрый, оптимистичный, а потом пропал, и адвокат не знал, где он.

— А он в тюрьме был при аэропорте, в Роттердаме — это Дима. — Почему в тюрьме? Почему без адвоката? Говорят, ему сказали: готовь вещи, мы тебя депортируем. Он успел эсэмэску написать с неизвестного номера Марине, местной девушке.

— Последний раз он мне 7-го позвонил, но говорил коротенечко и как-то странно, — это мать, — да, да, с неизвестного номера, и сказал, что телефон сломан. И я так поняла, что ему телефон разбили.

— А еще он говорил, что на него начали давить какие-то русские, — это Дима.

— Ты думаешь, фээсбэшники дотянулись до Амстердама?

— Почему нет, если для них это дело государственной важности и есть деньги, чтобы организовать все что надо? Что мешало тому же Окопному из центра «Э» пролететь три часа до Амстердама?

— Он попал между двух огней, — говорит Лера убежденно. — Понимаешь, с Сашкой это самоубийство не вяжется. Он веселый, легкий, он жизнь любил и жить хотел.

— Хотел жить, как сикх, триста лет! — подтверждает Дима.

Людмила Николаевна уходит в соседнюю комнату на звонок телефона, через мгновенье доносится ее громкий отрывистый голос:

— Кто это? Откуда? С работы? Дождались? Лучшего работника потеряли! Что? Кто виноват? Кто? Лимонов? Неправда! Он мне один позвонил. Ни наши власти, ни эти, голландцы, никто не сообщил даже. А Лимонов звонил, я с ним говорила, сразу поняла: порядочный человек.

Она бросает трубку.

Ходим по двухкомнатной квартире. Александр успел сделать ремонт перед отъездом — сам красил, клеил. Книг у него столько, что они в шкафах и в его комнате, и в комнате Людмилы Николаевны. Тома Костомарова и Ключевского, тонкая книжка Хармса...

В комнате у Александра — отдельно стоящие большие музыкальные колонки, топчан, шкафы, фотография ребенком, первоклассником, не по-детски осмысленное лицо, напротив на столе — компьютер, действительно, раскуроченный: валяется несколько деталей, рядом горка учебников по английскому и голландскому, из них торчат тетрадные листочки с записанными карандашом и ручкой иностранными словами. Подхожу к холодному окну, прижимаюсь носом, внизу в движении машин круг, который Александр видел из этого окна бесконечное множество раз.

— Бывало, не выдержу, когда звонит: «И зачем ты уехал? Что ты меня бросил?» Спрашивает: «Хочешь, я вернусь?» — «Нет, что ты, не возвращайся». Никогда не услышать мне его звоночки, — и в этот момент звонят в дверь.

Бодрый переливчатый звон.

Это пришла немолодая женщина. Светлана Петровна работает с Людмилой Николаевной, тоже учитель музыки, чем-то на нее похожа.

— Люда, вот принесла, — она протягивает две таблетки. — Ты же две ночи не спала. Прими, Люда.

Они уходят на кухню, а Дима через мой телефон открывает электронную почту, чтобы получить от амстердамского адвоката скан предсмертной записки Александра Долматова.

Наклоняемся с ним над телефоном, файл грузится, и вот — вчитываемся, повторяя вслух: «Мама, мамулечка! Я ухожу, чтоб не возвращаться предателем, опозорив всех, весь наш род. Так бывает. Выдержи. Я прошу тебя. Я с тобой тот, что был раньше». Дима идет на кухню, зачитывает, и ребята поспешно выходят курить. Стою, смотрю на книжные корешки, слышу сдавленные рыдания матери, повторяющей снова и снова: «Мама, мамулечка...»

А потом, когда ребята возвращаются, перечитывая текст и пальцем скользнув по экрану, обнаруживаю вдруг, что это не все. И мы читаем: «лень и разгильдяйство не дали изучить новые законы», «предал честного человека, предал безопасность Родины», «верьте в Бога», «пусть Миша переезжает к нам», и исповедальные слова о своих слабостях, ничего секретного, можно найти в любом молитвослове в молитвах на сон грядущий, и — наконец — «Если это возможно, отправьте мое тело в Россию».

Людмила Николаевна заходит в комнату.

— Там еще оказались страницы, — говорит Миша, и смотрит в сторону.

Дима что-то зачитывает вслух.

— Можно обнародовать? — спрашиваю.

— Можно, — говорит она. — Пусть все знают, что он был светлым человеком. Он дорожил своим честным именем. Пусть знают. Он был человек чести.

— Он ли это писал? — сомневается Лера. — Смотрите, почерк сбивчив, и ошибки, а он был абсолютно грамотен. Может, он пытался так намекнуть, что его заставили написать. И что значит: «Я с тобой тот же, что был раньше»? И о каких законах он пишет?

— Все равно виноваты те, из-за кого мой брат сбежал, — произносит Миша еле слышно.

— Нет, не он писал, — говорит Людмила Николаевна, и сама оспаривает себя: — Как написал, так написал. Что он пишет? Жизнь была неправильная... Ну, не успел жениться. Да разве в наше время легко жену хорошую найти. Что же с ним сделали такое? Что он там пережил мой сынок? Кто это знает? Никто никогда не узнает...

www.newsland.com

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить